Михаил Кальницкий - историк, исследователь киевской старины.
Специально для "Первое экскурсионное бюро" .

Осенью 1831 года вышла в свет первая часть «Вечеров на хуторе близ Диканьки». На первый взгляд, книга напоминала модные в то время «готические романы» с чертями, привидениями и прочей мистикой. Но все это подавалось в яркой украинской обстановке и с таким остроумием, что наборщики в типографии, говорят, хихикали во время работы. Автором (точнее, «издателем») книги подписался безызвестный пасечник Рудый Панько. Впрочем, секрет псевдонима был быстро раскрыт, и многим читателям стало известно 22-летнего уроженца Полтавщины Николая Гоголя.

Вторая книга «Вечеров…» появившись уже в следующем году. И здесь одна из повестей – «Страшная месть» – начиналась словами: «Шумит, гремит конец Киева: есаул Горобець празднует свадьбу своего сына…» А спустя несколько разделов – бессмертное «Чуден Днепр при тихой погоде…». Так в «литературную географию» прочно вошел гоголевский Киев. В дальнейшем обширные киевские описания появились в «Тарасе Бульбе» и «Вие».

Написаны ли они с натуры? Документальные сведения о приездах Гоголя в наш город начинаются лишь с 1835 года. Однако совершенно не исключено, что и до этого, прежде, чем начать работу над «киевскими» произведениями, писатель (или, быть может, еще только будущий писатель) совершал не столь уж дальние поездки к берегу Днепра – чтобы поклониться святыням Киево-Печерской лавры или окунуться в коммерческо-развлекательный разгул Контрактовой ярмарки на Подоле. Подол как-то по особому выразительно вошел в гоголевскую прозу.

Контрактовая ярмарка. С открытки начала ХХ в.

Упоминается у него, прежде всего, Киевская академия. Во времена Гоголя старинная «Могилянка» уже была преобразована в Духовную академию и мало чем напоминала прежние времена, но неувядающая память о былой студенческой вольнице отражена в произведениях писателя.

Здание Киевской академии

Киевскими бурсаками были и сыновья Тараса Бульбы, и незадачливый герой «Вия» Хома Брут. Бурсаки – обитатели «общежития» на нынешней Набережно-Крещатицкой улице, вечно рыскали по Подолу, не пропуская ни возможности что-то стащить, ни любовной интрижки.

Старая киевская бурса. Изображение XVIII в.

Гоголь не без ехидства писал, что торговки вблизи Академии «всегда закрывали руками свои пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака», а при попытке взять товар без денег поднимали дикий крик. Не потому ли один из персонажей «Вия» убежденно заявил: «Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, – все ведьмы».

Житний рынок. С открытки начала ХХ в.

Как раз перед первой публикацией «Тараса Бульбы» и «Вия», в 1833–1834 годах, сам Гоголь прямо-таки бредил Киевом. Он мечтал о возможности устроиться на профессорскую кафедру Киевского университета, который открылся в 1834 году. Это было реально: ведь ректором назначили его друга – ученого Михаила Максимовича.

Писатель уже грезил о жизни в «прекрасном, древнем, обетованном Киеве, увенчанном многоплодными садами, опоясанном моим южным прекрасным, чудным небом, упоительными ночами, где гора обсыпана кустарниками, со своими как бы гармоническими обрывами, и подмывающий ее мой чистый и быстрый, мой Днепр».

Эти грезы буквально пронизывают письма Гоголя. Вот он пишет Максимовичу в декабре 1833 года:

«...Туда, туда! В Киев, в древний, в прекрасный Киев!.. Там или вокруг него деялись дела старины нашей... Да, это славно будет, если мы займем с тобой киевские кафедры. Много можно будет наделать добра. А новая жизнь среди такого хорошего края! Там можно обновиться всеми силами. Разве это малость? Но меня смущает, если это не исполнится...»

Одновременно – Пушкину, который тоже пробовал похлопотать за его назначение:

«Я восхищаюсь заранее, когда воображу, как закипят труды мои в Киеве. Там я выгружу из-под спуда многие вещи, из которых я не все еще читал вам. Там кончу я историю Украйны и юга России и напишу всеобщую историю, которой, в настоящем виде ее, до сих пор, к сожалению, не только на Руси, но даже и в Европе нет. А сколько соберу там преданий, поверьев, песен и проч.! Как занимательными можно сделать университетские записки; сколько можно поместить подробностей, совершенно новых о самом крае!..»

И опять Максимовичу, уже в январе 1834-го:

«Однако наперед положить условие: как только в Киев – лень к черту, чтоб и дух ее не пах. Да превратится он в русские Афины, богоспасаемый наш город!..»

Ему же в феврале:

«В одном письме ты пишешь за Киев. Я думаю ехать. Дела, кажется, мои идут на лад... Ты рассмотри хорошенько характер земляков: они ленятся, но зато, если что задолбят в свою голову, то навеки. Ведь тут только решимость: раз начать, и все... Типография будет под боком. Чего ж больше? А воздух! а гливы! а рогиз! а соняшники! а паслин! а цибуля! а вино хлебное, как говорит приятель наш Ушаков. Тополи, груши, яблони, сливы, морели, дерен, вареники, борщ, лопух!.. Это просто роскошь! Это один только город у нас, в котором как-то пристало быть келье ученого...»

И в марте:

«Песни нам нужно издать непременно в Киеве. Соединившись вместе, мы такое удерем издание, какого еще никогда ни у кого не было. Весну и лето мы бы там славно отдохнули, набрали материалов, а к осени бы и засели работать. Послушай, не бросай сего дела!..»

И в июне:

«Итак, ты в дороге... Я уверен, что тебе будет весело, очень весело в Киеве... Я к тебе буду, непременно буду, и мы заживем вместе... Я как воображу, что теперь на киевском рынке целые рядна вываливают персик, абрикос, которые все там ни по чем... и что тополи ушпигуют скоро весь Киев, – так, право, и разбирает ехать, бросивши все. Но впрочем хорошо, что ты едешь вперед. Ты приготовишь там все к моему прибытию и приищешь местечко для покупки, ибо я хочу непременно завестись домком а Киеве...»

Вот такие обширные и вполне определенные планы были связаны у Николая Васильевича с нашим городом. Но... его назначение так и не состоялось. Тогдашний попечитель Киевского учебного округа Егор фон Брадке, непосредственный начальник Максимовича, вроде бы и не отказывал Гоголю в профессорской должности по кафедре всеобщей истории, однако на деле отдал его другому, а писателю предложил довольствоваться местом адъюнкта русской истории. Николай Васильевич с грустью писал Максимовичу:

«Я заключил, что я не нужен, что я не имею счастья нравиться попечителю; стало быть, с моей стороны весьма неприлично навязываться самому».

Впрочем, он не оставлял надежды на удачное решение вопроса впоследствии, ввиду этого «озадачил» друга:

«Я тебя попрошу, пожалуйста, разведывай, есть ли в Киеве продающиеся места для дома, если можно, с садиком, и если можно, где-нибудь на горе, чтобы хоть кусочек Днепра был виден из него...»

Но в реальности Гоголь и Максимович свиделись на киевской земле лишь в 1835-м, когда писатель оказался здесь проездом. Михаил Максимович вспоминал об этом:

«Уцелел еще от сломки на Никольской улице тот Катериничев домик, в который переместился я к весне 1835 г. Он стоит ныне на тычку, первый с правой стороны, при въезде в новозданную Печерскую крепость, возле лаврского дома. Там был Гоголь, нарочно приезжавший ко мне в конце июля, возвращаясь из своей полтавской Васильевки или Яновщины в Петербург. Он пробыл у меня пять дней или, лучше сказать, пять ночей, ибо в ту пору все мое дневное время было занято в университете, а Гоголь уезжал с утра к своим нежинским лицейским знакомцам и с ними странствовал по Киеву. Возвращался он вечером, и только тогда начиналась наша беседа. Нельзя было мне не заметить перемены в его речах и настроении духа; он каждый раз возвращался неожидан¬но степенным и даже задумчивым. Ни крепкого словца, ни грязного анекдотца не послышалось от него ни разу. Он, между прочим, откровенно сознавался в своем небрежении о лекциях в петербург¬ском университете и жалел очень, что его не принял фон-Брадке (попечитель киевского учебного округа) в университет киевский. Я думаю, что именно в то лето начался в нем крутой переворот в мыслях, – под впечатлением древнерусской святыни Киева, который у малороссиян XVII века назывался русским Иерусалимом.

Вместе с Гоголем мне удалось только на другой день его приезда, побывать у Андрея Первозванного; там я оставил его на северо-западном угле балкона, отлучась по делам к попечителю; а когда вернулся, я нашел его возлежащим на том же самом месте... Гоголю особенно полюбился вид оттуда на Кожемяцкое удолье и Кудрявец. Когда же мы снова обходили с ним вокруг той высоты, любуясь ненаглядною красотою киевских видов, стояла неподвижно малороссийская молодица, в белой свите и намитке, опершись на балкон и глазея на Днепр и Заднепровье. «Чого ты глядишь там, голубко?» – спросили мы. – «Бо гарно дивиться»,— отвечала она, не переменяя положения, и Гоголь был очень доволен этим выражением эстетического чувства в нашей землячке».

Есть также сведения о том, что писатель будто бы, забравшись на Лаврскую колокольню, написал там свое имя. Ну, с тех пор на колокольне побывало столько любителей делать то же самое, что собственноручного автографа Гоголя мы явно уже не найдем...

Не сохранился и старинный дом Катериничей (где жил тогда Максимович), стоявший по нынешней улице Ивана Мазепы, 4. На его месте в 1930-е годы выстроено крупное жилое здание.

Дом на ул. И. Мазепы, 4

Такая же судьба, к сожалению, постигла и дом на улице Виноградной (теперь Академика Богомольца), на месте нынешнего здания № 7. Там, у своего старого приятеля еще по нежинскому лицею, педагога Александра Данилевского, Гоголь остановился в последний киевский приезд, в конце мая 1848 года, когда писатель возвращался в Россию из Иерусалима.

Дом на ул. Академика Богомольца, 7

Данилевский в то время принимал экзамены в пансионе при гимназии. Гоголь мучился от сильной жары и целыми днями скучал. Не принесла ему радости встреча с поклонниками его таланта, которую провел у себя в резиденции важный чиновник, попечитель учебного округа Михаил Юзефович. Сохранилось подробное описание этой неудавшейся встречи, составленное современником в сатирических тонах:

 «На обширном балконе, выходившем в сад, был приготовлен стол с закусками и с чаем. Собрались преимущественно молодые профессора Киевского университета, которые хотели представиться Гоголю. Все были по этому случаю одеты в новенькие вицмундиры и, в ожидании великого человека. Переговаривались вполголоса. Юзефович постоянно выбегал смотреть, не едет ли Гоголь. Уже начинало смеркаться, как по некоторому движению в доме и по внезапно изменившемуся лицу Юзефовича, который, заслышав шум, убежал с балкона, гости заключили, что Гоголь, наконец, приехал. Профессора, сидевшие перед этим, встали и выстроились в ряд. В раме открытых настежь дверей показались две фигуры, – Юзефовича и Гоголя. Гоголь шел, понурив свою голову, с длинным носом и длинными, прямыми волосами. На нем был темный гранатовый сюртук, и Михольский (со слов которого написан этот рассказ), в качестве франта, обратил внимание на жилетку Гоголя. Эта жилетка была бархатная, в красных мушках по темно-зеленому полю, а возле красных мушек блестели светло-желтые пятнышки по соседству с темно-синими глазками. В общем, жилетка казалась шкуркой лягушки. Приведя Гоголя на балкон, Юзефович отстранился, чтобы не выдвигаться вперед, а Гоголь остался перед выстроенными профессорами, словно начальник, принимающий подчиненных. Все низко ему поклонились. Он потупился и, по застенчивости или по гордости, не ответил на поклон, который заменил его потупленный взор. Юзефович почувствовал неловкость от воцарившегося молчанья, бросился из-за спины Гоголя и стал представлять ему по одиночке его почитателей... Гоголь чуть-чуть кивал головой и произносил тихо: – «Очень приятно, весьма приятно, душевно рад во всех отношениях». Когда представление гостей кончилось, Юзефович простер руку в некотором расстоянии от талии Гоголя и просил его сесть откушать, но Гоголь, взглянув на закуску и на чай, сделал брезгливую гримасу, еще брезгливее посмотрел на своих почитателей и закрыл глаза рукой, брезгливо глянув в сторону заходящего солнца. Юзефович сделал знак какому-то молодому человеку стать у решетки балкона и заслонить собою солнце, что тот моментально и исполнил. Гоголь продолжал молчать. Никто не осмелился сесть в его присутствии. Прошло минуты две или три. Наконец Гоголь поднял голову и пристально воззрился на жилет Михольского, тоже бархатный, как у него, и тоже в замысловатых крапинках, но в общем походивший не на шкурку лягушки, а на шкурку ящерицы. – «Мне кажется, как будто я вас где-то встречал», – сказал Гоголь Михольскому. Михольский хотел отвечать, но из-за спины Гоголя Юзефович угрожающе покивал ему пальцем, и тот должен был ждать, что еще скажет Гоголь. – «Да, я вас где-то встречал, – утвердительно произнес Гоголь, – не скажу, чтобы ваша физиогномия была мне очень памятна, но тем не менее я вас встречал, – повторил Гоголь. – Мне кажется, что я видел вас в каком-то трактире, и вы там ели луковый суп». Михольский поклонился. Гоголь погрузился снова в молчание, задумчиво глядя па жилетку Михольского. Вдруг он подал руку хозяину, сделал общий поклон его гостям и направился к выходу. Юзефович не смел его удерживать. Все молчали, глядя, как уходит писатель, странно передвигая, с каким-то едва уловимым оттенком паралича, свои ноги, обтянутые узкими серыми брюками на широких штрипках».

С тем же приездом был связан и другой примечательный рассказ. Однажды Гоголь забрел на Подол, где, неподалеку от современной Почтовой площади (угол нынешних улиц Петра Сагайдачного и Игоревской, дом не сохранился), находилось книготорговое заведение с библиотекой, именуемой «кабинетом для чтения новостей русской словесности». Их владелец, отставной капитан Павел Должиков, высокопарно называл свое заведение «аптекой для души». 

Но на душу Гоголя, случайно посетившего библиотеку, «аптека» Должикова оказала вовсе не целительное воздействие. Воспоминания об этом комическом эпизоде были записаны сыном инспектора 1-й Киевской гимназии Павла Рудановского:

«Когда это было, точно не помню; в то время отец мой был инспектором первой киевской гимназии, а А.С.Данилевский, приятель Гоголя, инспектором второго при ней пансиона. Г[осподин] Данилевский ждал тогда приезда в Киев Гоголя, и, зайдя как-то с отцом моим в единственную в то время в Киеве библиотеку, содержимую г[осподином] Д., заговорили о Гоголе и предстоящем его приезде. «Ах, у вас будет Гоголь, – воскликнул услыхавший их разговор Д. – Пожалуйста, Александр Семенович, попросите его зайти ко мне в библиотеку, у меня столько редких книг, ему будет что посмотреть». Данилевский обещал исполнить его просьбу; при уходе же из библиотеки Д. еще раз ему напомнил: «смотрите же, не забудьте!» Надо заметить, что в окне своей библиотеки Д., не знаю уж для какой надобности, выставил чучело кабана.

Приехал Гоголь, остановился у Данилевского и в тот же день пошел бродить по городу. Данилевский или забыл, или не успел еще передать просьбу Д. Случилось так, что, проходя мимо библиотеки Д., Гоголь обратил внимание на выставленное чучело и остановился подле окна, и так как в это время начал брызгать дождь, то он решился укрыться от него в библиотеке, да кстати перелистать там кое-какие книги и спросить хозяина, к чему тот выставил в окне вовсе не подходящее для библиотеки чучело. В библиотеке его встретил сам Д. и, видя перед собой довольно невзрачную, плохо одетую фигуру Гоголя, грубо спросил его: «Что вам угодно?» – «Да вот зашел к вам переждать дождь, – было ответом, – да кстати...» Но Д. не дал ему даже и договорить. «Переждать дождь?! – воскликнул он, – что это вам, кабак, что ли? Ступайте вон!» – «Теперь я понимаю, – сказал озадаченный таким приемом Гоголь, – зачем у вас чучело – это в окне вы стояли», и поспешил уйти из библиотеки, сопровождаемый ругательствами хозяина за последнее его замечание, на которые уж больше ничего не отвечал.

Пришел Гоголь к Данилевскому, весь мокрый и не в духе; там ждали его с обедом, к которому был приглашен и мой отец. Войдя в комнаты, он сразу, не обращаясь ни к кому в особенности, спросил: «Что за свинья, господа, у вас в библиотеке?» – «А ты обратил не нее внимание? – спросил его Данилевский, – если зашел туда, то хорошо сделал, меня даже Д. просил об этом, а я и забыл передать тебе его просьбу». – «В том-то и дело, что там, значит, были две свиньи, – ответил Гоголь, – одна в окне, а другая в самой библиотеке», и тут же рассказал свое приключение, над которым присутствующие очень смеялись, смеялся с ними и сам Гоголь, забыв только что перенесенную неприятность, но в библиотеку зайти или не захотел, или просто не успел, так как в Киеве пробыл тогда недолго.

Вскоре по отъезде Гоголя Данилевскому случилось опять побывать в библиотеке, где Д. с упреком сказал ему: «А вы, А.С., про мою просьбу-то и забыли?» – «Про какую?» – притворился Данилевский. «А за Гоголя забыли, а еще как обещали». – «Как же, он заходил к вам», и А.С. напомнил ему подробности. «Зачем же он не сказал мне, кто он?!» – с отчаянием воскликнул Д...»

Вероятно, писатель посетил и другие киевские достопримечательные места – в том числе университет, о котором так мечтал...

Киевский университет. Изображение середины XIX в.

Отбыв из Киева, Гоголь сюда больше уже не возвращался. Но память о замечательном писателе неизменно живет в нашем городе. Так, первый в городе стационарный драматический театр под руководством Николая Соловцова для первого своего выступления выбрал бессмертный «Ревизор».

Афиша спектакля «Ревизор» в театре Соловцова

Полувековую годовщину со дня его смерти в 1902 году отметили присвоением одной из улиц названия «Гоголевская».

Тогда же на фасаде Троицкого народного дома (нынешний Театр оперетты) поместили бюсты Гоголя и Шевченко.

Троицкий народный дом. С открытки начала ХХ в.

Бюст Гоголя на фасаде Театра оперетты

К слову, на доме по Гоголевской, 12 тоже одно время был виден небольшой бюстик Гоголя, но сравнительно недавно во время ремонта он исчез...

В 1904-м на Новом Строении (рядом с теперешним Дворцом «Украина») открыли городское училище имени Гоголя, при нем была устроена библиотека того же названия. В здании училища теперь размещена 56-я гимназия, а библиотека имени Гоголя действует в другом помещении.

Гимназия № 56 – бывшее Гоголевское училище

Еще до революции киевляне выражали желание установить памятник Гоголю, но этот замысел был реализован только в 1982 году на Русановке (скульптор Александр Скобликов).

Памятник Гоголю на Русановке

А не так давно скульптурная «гоголиана» пополнилась памятным знаком «Нос майора Ковалева» на стене дома по Андреевскому спуску, 34.

«Нос майора Ковалева»

Частью киевского культурного пространства стали и «Гоголь-фесты», регулярно проводимые в нашей столице.

Между тем на страницах книг любимого писателя продолжают жить реалии и фантасмагории гоголевского Киева, гоголевского Подола, гоголевского Днепра.