И. А. Бунин. Последние годы жизни

Евгений МИРОШНИЧЕНКО,
кандидат филологических наук.
Специально для «Первого экскурсионного бюро».

(К 140-летию со дня рождения писателя)

Художественное в искусстве
должно носить черты вечного.
И. Бунин

«Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии…». Этими словами открывается первая глава романа И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева». Мысль древнего летописца об исторической памяти может стать ключом к осознанию всего творчества Бунина. Чтобы избежать «гроба беспамятства», ощутить, понять прошлое, как живое, следует воскресить его словом. В этом и заключается миссия художника: преобразить историческое время, отыскать в нем природное, естественное, потому что оно и есть истинное.

«Я зачем-то съездил в Николаев…»

Писательский труд для Бунина − единственная форма самоутверждения. В восемнадцать лет он впервые приехал в Харьков к брату Юлию, служившему в земской управе. С этой поездки началось знакомство с Украиной, которой суждено было оставить яркий след в творческой судьбе писателя. Сам Иван Алексеевич признавался, что в Полтаве, собственно, и началась серьезная литературная работа.

Он познавал Малороссию, ее историю, ее обычаи, как будто открывал новый материк. Бунин сразу почувствовал себя южанином, он словно проснулся среди древних славян, ощутив духовное родство с рыцарями степей – казаками, «рослыми, здоровыми и крепкими» хохлами-хлеборобами, живущими среди безграничных равнин под соломенными крышами чисто вымазанных хат. Его волнуют интонации народной речи, степная чайка «соединение в ней степи и моря» – точно так же, как песня «Ой, на горі та женці жнуть…». Следующая ее строка «А по-під горою, по-під високою козаки йдуть!» рождала историческую память о буйной воле, воинском товариществе, отваге.

И в своих «украинских» рассказах и в стихотворениях «Христя», «Уж подсыхает хмель на тыне…», «Курень», «Кольцо», «Мушкет» Бунин проникновенно пишет о любви к земле Гоголя и Шевченко. В «Жизни Арсеньева» читаем:

Братья Ю. А. и И. А.Бунины. Полтава 1891 г.

«Не могу спокойно слышать слов: Чигирин, Черкассы, Хорол, Лубны, Чертомлык, Дикое Поле, не могу без волнения видеть очеретяных крыш, стриженых мужицких голов, баб в желтых и красных сапогах, даже лыковых кошелок, в которых они носят на коромыслах вишни и сливы. «Чайка скиглить, литаючи, мов за дитьми плаче, сонце гріе, витер віе на степу козачем…». Это Шевченко, – совершенно гениальный поэт! Прекраснее Малороссии нет страны в мире».

Он посетил Канев, могилу Т. Г. Шевченко, совершил водный переход от Екатеринослава до Хортицы на «Чайке», преодолев знаменитые днепровские пороги («Казацким ходом»). Прослышав о переселенцах, ехал в старинное приднепровское село, чтобы видеть, как целой «ордой» крестьяне отправляются за десять тысяч верст в Уссурийский край («На край света»). Ночевал в степи под яркими южными звездами, с молчаливых курганов оглядывал бесконечные хлебные поля, вслушивался в «смутный шелест седого ковыля».

Внутренне тяготясь своей склонностью к скитальчеству, Бунин совершил десятки путешествий, которые стали неотъемлемой частью его образа жизни – паломничеством в поисках духовных святынь. В истории русской литературы рубежа двух столетий трудно назвать другого писателя, который был столь подвержен охоте к перемене мест. Он побывал в Петербурге, Витебске, Полоцке, ездил в Ялту, поднимался на перекладных к Байдарским воротам, спускался по горному шоссе пешком, шел сорок верст до Севастополя. Об этом странствии по южному побережью Крыма можно прочитать в дневнике писателя (14 и 15 апреля 1889) и «Жизни Арсеньева» (гл. 15, кН. 4).

– Отчего ты так любишь ездить? – спрашивает героиня романа своего собеседника.

– Люди постоянно ждут чего-нибудь счастливого, интересного, мечтают о какой-нибудь радости, о каком-нибудь событии, – отвечает Арсеньев. – Этим влечет дорога. Потом воля, простор…. Новизна, которая всегда празднична, повышает чувство жизни…

Баштаны и вишневые сады влекли на миргородскую дорогу, екатерининский шлях звал в Дикое Поле, на юг, к морю.

А. П. Чехов. 1901 г. Фотография с автографом	Издания произведений писателя на русском языке

Стезя твоя в водах

«Я зачем-то съездил в Николаев, часто ходил на один пригородный хутор, где поселились ради праведной жизни два брата-толстовца, одно время каждый воскресный вечер проводил в большом хохлацком селе за первой от города станцией, возвращаясь домой с поздним ночным поездом… Зачем ездил, ходил?»

Читатель «Жизни Арсеньева» и дневниковых записей Бунина может дать вполне определенный ответ на поставленный вопрос. Этот период жизни писателя связан с «влюбленностью в Толстого, как художника», увлеченностью толстовством. Он ездил по ярмаркам, распространял дешевые брошюры – издания для народа, посещал толстовцев в Полтавской, Харьковской губерниях, учился ручному труду – бондарному ремеслу, однако, очень скоро охладел к религиозно-нравственным идеям великого писателя.

Десятки сухопутных и морских дорог Бунина начинались и завершались в Одессе. Николаев был перекрестком на этих маршрутах. 9-го июня 1896 года после скитаний по Крыму он уже был в Одессе. Затем совершил новое путешествие по Днепру, где записал «псальму про сироту» («Лирник Родион»). Далее следовала Полтава, потом снова Одесса. 26 сентября отметил в дневнике: «Уехал в Николаев». Зиму провел в Москве и в родной Орловской губернии. Весной нового 1897 года снова в путь: через Кременчуг, Николаев в Одессу. Вот дневниковая запись этого путешествия:

«Кременчуг, мост, солнце, желто-мутный Днепр.
За Кременчугом среди пустынных гор, покрытых хлебами, думал о Святополке Окаянном…
Ночью равнины, мокрые после дождя пшеницы, черная грязь дороги.
Николаев, Буг. Ветрено и прохладно. Низкие глиняные берега. Буг пустынен. Устье, синяя туча, громадой поднявшаяся над синей сталью моря. Из-под боков парохода развалы воды… бегут сквозь решетку палубы…
Впереди море, строй парусов.
Выход из устья реки в море: речная мутная, жидкая вода сменяется чистой, зеленой, тяжелой и упругой морской… Другой ветер, другой воздух, радость этого ветра, простора, воздуха, счастье жизни, молодости…».

29 мая Бунин уже был в желанной Одессе, которой не переставал восхищаться. Первые визиты, как водится, – на Ланжерон, к обрывистому берегу моря и за город, в степь к хлебам.

И. Бунин и Л. Андреев

Особое возбуждение испытывал Иван Алексеевич на воде, всегда отдавая предпочтение водным маршрутам. Он совершенно не боялся морской качки, был «буквально влюблен в порт, в каждую округлую корму». Какие сравнения просились на бумагу! «Чайки как картонные, как яичная скорлупа, как поплавки возле клонящейся лодки. Пена, как шампанское». Удовольствие доставляло обилие незнакомых южных блюд, «превосходная кефаль с белым вином» к обеду.

Вера Николаевна Муромцева, выйдя замуж за И. А. Бунина, свидетельствовала, что ей пришлось резко изменить жизнь, превратив ее из оседлой в кочевую. Десятки произведений Бунина созданы по впечатлениям путешествий, они могли бы составить несколько томов его собрания сочинений. Только 1907 годом помечены «Море богов», «Дельта», «Тень птицы», «Свет Зодиака». Из дальних странствий привезены сюжеты рассказов «Иудея», «Крик», «Братья», «Сны Чанга», «Господин из Сан-Франциско», «Соотечественник», «Третий класс», «Ночь», и др.

В начале 1911 года при содействии комитета «Добровольного флота» супруги Бунины приобрели дешевые билеты на пассажирский пароход, следовавший на Цейлон. Бунины были приняты на борт в виде исключения и заняли две каюты среди остальных пустующих: пароход был стар и использовался в качестве грузового. Отсутствие современных удобств, почти «семейное» общение с немногочисленным экипажем, скромная кухня отнюдь не смущали путешественников.

К большому удовлетворению Ивана Алексеевича в каюте оказался настоящий письменный стол с электрической лампой под зеленым колпаком. Мирный свет, свежий и чистый воздух, привычное чувство пути служили идеальным условием для сосредоточенной работы ума и души. Он писал и на корме, наблюдая «страшно далекий» закат и бесконечную равнину «млечно-стального с голубым налетом» океана. Земля, отчий дом казались недостигаемым раем, писатель был как бы один в мире и под алмазными звездами Южного Креста переживал состояние блаженства; в такие мгновения он был близок к вечности.

13 февраля Бунин записал в дневник торжественные строки из библейских песнопений: «Путь твой в море и стезя твоя в водах великих и следы твои неведомы…

И. А. Бунин среди членов московской литературной группы "Среда". Конец 1902 г.

Выступит академик Бунин

Для историка литературы особый интерес должны представлять южные страницы жизни и творчества писателя. С лета 1898 года он надолго обосновался в Одессе. Судя по воспоминаниям В. Н. Муромцевой-Буниной, этой же осенью он снова побывал в Николаеве.

8 августа 1913 года «Николаевская газета» опубликовала следующее сообщение:

«В субботу 10 августа в залах и садике городского собрания состоится традиционный студенческий вечер. На вечере выступят: почетный академик И. А. Бунин, писатели А. М. Федоров и Г. А. Яблочков и артисты русской оперы О. Ф. Федоровская (меццо-сопрано) и В. А. Селявин (лир. тенор). После концерта состоится бал.

Много усилий и труда приложено студентами для того, чтобы сделать программу концерта интересной для публики: не участвует никто из местных любительских сил, а выступят все лица новые для Николаева.

Билеты на вечер продаются в магазине Геллер, а в день вечера в городском собрании».

На следующий день после студенческого вечера местная «Трудовая газета» опубликовала пространную беседу с А. М. Федоровым. Полностью разделявший художественные принципы Бунина, одесский писатель весьма критично отозвался о творческих поисках декадентов, а футуристов назвал «мошенниками в литературе». Месяц спустя, на праздновании юбилея газеты «Русские ведомости», Бунин так же резко оценит уродливые явления в русской литературе. Его речь будет воспринята как манифест всех сторонников реалистического искусства.

21 августа в «Трудовой газете» была напечатана заметка «Случай с И. А. Буниным»:

«Офицеры прибывшего в воскресенье в Николаев парохода Русско-Дунайского пароходства «Русь» передают о следующем случае с известным поэтом-академиком И.А.Буниным, происшедшим во время предыдущего рейса «Руси» из Николаева в Одессу. На пароходе против И. А. Бунина сидело двое кадет. Один из них бросил непогашенную папиросу на палубу.

– Молодой человек, - обратился к кадету И. А. Бунин, – потрудитесь потушить папиросу, не то, неровен час, сгорит пароход, и мы с вами сгорим.

– Это нахальство с вашей стороны обращаться ко мне с подобным предложением, – заметил обидевшийся кадет.

И. А. Бунин, однако, повторил свое предложение. Вспыливший кадет заметил, что за подобное предложение дают «по морде», и затем добавил:

– Не забудьте, пожалуйста, что я кадет 7-го класса, а вы только… жид.

Иван Алексеевич обратился к находившемуся на пароходе офицеру, который по этому поводу произвел дознание».

Итак, «во время предыдущего рейса из Николаева…». Пароходное сообщение Николаев-Одесса в лето 1913 года осуществлялось дважды в декаду: по понедельникам и вторникам. После студенческого вечера, переночевав в Николаеве, Иван Алексеевич уезжал в Одессу излюбленным способом – по воде. Случай на пароходе «Русь», столкновение писателя с заносчивым и невежественным кадетом – любопытный штрих к характеристике общественных нравов начала ХХ века.

Окаянные дни

«Думал о Святополке Окаянном…», – записал Бунин в дневник, созерцая высокие днепровские кручи и берега Буга.

Какие побуждения заставляли писателя воскрешать в памяти персонажа славянского средневековья, княжеского сына Святополка, предательски убившего трех своих братьев, чтобы завладеть киевской вотчиной? Изгнанный с родины, он получил имя Окаянного.

Образ проклятого Святополка Окаянного видимо всегда присутствовал в сознании Бунина-художника, не случайно его дневниковые записи самых драматичных лет (1917-1918) носят название «Окаянные дни».

Весной 1919 года одесские улицы, похожие на восточный базар, - здесь теперь происходила главная торговля, были необычно оживлены. Толпы возбужденных людей осаждали консульства, банки; сплошной поток легковых автомобилей, грузовиков, двуколок, навьюченных поклажей осликов устремлялся в сторону Карантинной гавани. Вывешивались приказы то григорьевцев, то большевиков, то деникинцев. В городе греки, французы, - оккупационные войска. Порт охраняют англичане.

12 апреля Бунин записал в дневник: «Уже почти три недели со дня нашей погибели». Пренебрегая опасностью, почти каждый день он ходит по взбудораженному городу, читант огромные афиши Пролеткульта, скупает экстренные выпуски газет, слушает на митингах речи «братишек» в матросских бескозырках и штанах с «чудовищными» раструбами. Пишет поздно ночью, тайком при свете керосиновой лампы, быстро пряча листки то под половицу, то в щель карниза. Написанное теперь приобретало характер подлинного исторического свидетельства.

В дневнике – выношенные в горьких раздумьях мысли о всеобщем голоде, нищете, власти темной толпы. Бунин рассказывает о царящем страхе, слухах, бесчисленных, враждующих между собой, комитетах, союзах, партиях, «целых потопах декретов и циркуляров», их особом языке, состоящем наполовину из высокопарных восклицаний и откровенной площадной брани. Он открывает в себе неведомые ранее отрицательные эмоции:

«… День серый, прохладный. Дерево, зазеленевшее у нас во дворе, поблекло. И весна-то какая-то окаянная! Главное – совсем нет чувства весны.

1 мая писатель отметил в дневнике: «Приходил «комиссар»» дома проверять, сколько мне лет, всех буржуев хотят гнать в «тыловое ополчение». Тот же комиссар из бывших квартирантов неделю ранее измерял длину, высоту и ширину комнат «на предмет уплотнения пролетариатом».

2 мая Бунин засвидетельствовал случай погрома на Большом Фонтане. Убиты 35 человек. 11 мая записал: «Говорят, в Николаеве идет еврейский погром…». 14 мая – выписка из газетного сообщения: «В Николаеве зверский еврейский погром… Елизаветград от темных масс пострадал страшно. Убытки исчисляются миллионами. Магазины, частные квартиры, лавочки и даже буфетики снесены до основания…».

Бунин воспринимал революцию такой, какой она представала за окнами его дома, на улицах Николаева, Херсона, Елизаветграда. Анархия, унижение человеческого достоинства, презрение к личности, попрание элементарных нравственных норм − вот, что не мог выносить Бунин, вот, что вызывало у него «несказанную» тяжесть на душе. В такие минуты он не мог писать, наступало безразличие, полное отвращение к жизни. Как водится, тянулся к табаку, выкуривал порой до ста папирос. Лечением были прогулки в архирейский сад, единственно чистое место во всей Одессе.

23 января нового 1920 года Бунины приняли окончательное решение об отъезде. «Боже, как тяжело! – говорил Иван Алексеевич. – Мы отправляемся в изгнание, и, кто знает, вернемся ли?»

На следующий день в городе снова слышались беспорядочные выстрелы, стрекот пулеметов и оглушающие разрывы орудийных снарядов. На улицы Одессы вступали красноармейские части. После полудня Бунины направились в Карантинную гавань, чтобы занять каюту на стоящем у набережной под французским флагом маленьком, переполненном беженцами пароходе «Патрас». Это был один из самых трагичных дней в жизни писателя. События 24 января нашли отражение в рассказе «Конец».

Николаев.

Октябрь 2010.