Поэзия Марьяны Савки всегда содержит элемент неожиданности. Непросто сказать, как именно автор «это делает». Благодаря внутренней склонности к изменениям? Заряженностью на появление в новых амплуа и смысловых ролях? Энергетическим вмешательством образов внешнего житья-бытья? Проще всего было бы утверждать, что все вместе. Но в таком случае благотворная причина само-не-повторимости являлась бы размытой, так и не выясненной.

Для окончательного ответа стоит дождаться новых — двух-трех — сборников поэзии Марьяны Савки. Судя по частоте выхода ее книг — „Квіти цмину“ (Львів: Видавництво Старого Лева, 2006), „Бостон-джаз“ (Киев: Факт, 2008) и „Тінь Риби“ (Львів: Видавництво Старого Лева, 2010), — можно надеяться, что ждать придется не так уж долго. А пока есть возможность накапливать материал и опыт наблюдений за новыми — хотя и не всегда художественно выигрышными, образно самодостаточными — гранями, моделями, сущностями ее стихов, представленных в этих трех сборниках, которые довольно ощутимо напоминают поэтический триптих.

Марьяна Савка углублена в мир ощущений — именно это наделяет ее поэзию качествами формальной завершенности. Здесь нет ничего неожиданного, — настоящесть смысловых пластов всегда имеет в своих истоках естественную грациозность и непринужденную прозрачность формы. Как в сборнике „Квіти цмину“, где щемящая элегантность поэтической мысли объединена с элегантной стройностью строки.

Сборник „Квіти цмину“ построен на двух принципах — цикличности и создания настроения. Его семь циклов — „Почути ангела“, „Та, що іде по воді“, „Родинні пасторалі“, „Квіти цмину“, „Крамниця запахів“, „Парад світлин“ і „Зі старого, улюбленого“ — как смена мелоса и ритмов в музыкальных альбомах. Стихи Марьяны Савки вообще чрезвычайно мелодичны. В них звучат различные оттенки настроения — элегические и рассудительные, минорные и звонкоголосые, медитативные и животворные, интимные и созерцательные, пропитанные нарративностью и овеянные мягким пафосом.

Каждое ее стихотворение — это не только мелодичный ассоциативный „шкиц“, это и рисунок — со своими предметными реалиями и изящно очерченной лирической фабулой. Если же соединить эти две характеристики, получится довольно сжато и полно: это мелодичный рисунок, представленный поэтической мыслью. Настроения, мелодии, рисунки, техника слова — все это составляет своеобразный гербарий, в котором суть сводится к уплотнению и выражению памяти души.

В ее стихах всегда звучит звонкое или приглушенное ощущение „таїни“. Марьяна Савка подобно художнику или скульптору, который своими выверенными, отточенными движениями медленно, неспеша придает черты и очертания этой „таїни“, никогда, впрочем, не стремясь высветить ее полностью. „Таїна“ — это суть, которая в одинаковой степени отдалена и близка, доступна и призрачна, очевидна и неуловима; это состояние и процесс, взгляд и движение; это „слово немовлене“, за которым скрыто множество разнообразных загадочных смыслов.

Стихи „Квітів цмину“ насыщены таинственностью, которая понемногу приближает „таїну“ и тонкое ощущение „таїни“ к чувствительным обертонам сердца. Приближает настолько, чтобы сохранить как ее саму, так и ее трепетное звучание.

„Квіти цмину“ буквально светятся тонкой чувственной метафорикой. Метафоричность в стихах „Квітів цмину“ не является самоцелью, однако если она прорастает, то цветет-расцветает естественно щедро и изысканно, не ограничиваясь уровнем словосочетаний и достигая поля развернутых картин.

Лирические персонажи Марьяны Савки воспринимают мир не только душой и сердцем, но и как бы на ощупь. В своих впечатлениях от реалий и коллизий мира они будто убеждаются тактильно, своими „пучками пальців“. „Пучками пальців“ и „на кінчиках пальців“ — это для лирических персонажей Марьяны Савки не только очерчивание эмоционального измерения, но и знак достоверности, выверенности меры, сопровождающей их знания о мире.

Мышлению Марьяны Савки присуща неизбежность эротичности. Сказать, что в „Квітах цмину“ есть периоды и образцы поэтической эротики, было бы, пожалуй, слишком радикально. Тем не менее Марьяна Савка пронзительно ощущает эротическую мелодику штриха, черты, ракурса. В ее стилевой манере легко и непринужденно живет эротическая тонкость, утонченность, деликатность. Поэтика эротического, бесспорно, придает чувственный шарм и без того сенситивной стилистике „Квітів цмину“.

Фотолирический сборник „Бостон-джаз“ включает фотографии и стихи. Порядок слов („фотографии“ и „стихи“) в этом случае имеет значение, поскольку определяющее место (и, очевидно, не только композиционно) на каждом развороте принадлежит фотографиям, а стихи как саундтрек, который пытается „слиться“, предельно соединиться с настроениями и семантическими вибрациями, раскрытыми в фотографиях.

„Бостон-джаз“ является попыткой приобщиться к иным психолого-чувственным пластам. Большинство текстов сборника имеет более „прохладное“ (по сравнению с „Квітами цмину“ ) звучание.

Нарратор напоминает путешественницу с тонко развитыми чувствами, которая наконец-то поехала в давно желанное путешествие. И понимает, что для острого ощущения другой территории недостаточно одного-единственного путешествия, даже двух-трех кратковременных странствий не хватит. Нужно вжиться в эту инакость — в ее реалии, свежесть воздуха, обычаи, запахи ее людей. Пока же, вместо бесконечного восхищения увиденным, архитектурными реалиями и человеческими ипостасями, она начинает ощущать, что это внутренне взлелеянное путешествие прежде всего пробуждает в ней эмоции и идеи, которые возвращают ее к временно покинутому.

Переживая впечатления-перипетии, впечатления-коллизии путешествия, странница прежде всего переживает себя саму такой, какая была до этого путешествия. Это формат приключения, когда странствие в давно желанные миры обернулось путешествием в себя, открытием тех уголков себя, которые подоспели только теперь. Прикоснувшись к поверхности иного и инакости жизни, она начинает пронзительнее ощущать родство с собой („судомить груди…“, „Ваніль“, „Талісмани“, „Горище“, тетраптих „Очерети“).

Один из коротких циклов сборника так и называется (почти манифестно) — „Органи чуття“: „зір“, „слух“, „нюх“, „доторк“. Для автора „почувствовать“ означает „состояться“. Она и пытается передать, выразить, высказать состоявшиеся вещи и людей, идущих от бытия, которые остаются в ее острых и вышколенных чувствах.

Естество нарратора настраивается на то, чтобы молчать вслух и говорить, даже выговариваться о себе. Фотопоэзия молчания рождается из нерастраченных слов и сюжетно подобранных фотографий. Путешественница прибегает к внутреннему общению с тем, с чем сталкивается и кого встречает во время своей вербальной фотосессии, которая растянулась значительно дольше и больше, чем на одно путешествие. В этих вербальных фотовспышках пробиваются-проступают признаки иной жизни и иной ментальной территории, по которой продвигаются ее взгляд и разум: „тут так багато всіляких дрібничок /що можуть зворушити /от скажімо конверти з пелюстками квітів /куди можна сховати листа до коханого /написати на справжнім папірусі /кілька затаєних слів“ („тут так багато всіляких дрібничок…“); „манхеттен з бродвеєм /чорні тунелі сабвеїв /і до нудоти чітка геометрія вулиць“ („Одинадцята-стріт“). Эти и похожие строки являются полностью фотографическими, не отягощенными переизбытком проникновения в суть, но надежно хранятся в памяти.

Фотолирика „Бостон-джаз“ ассоциируется с виртуально-сценическим действом, где воображаемые и вполне представляемые движения, вызванные натуральной выразительностью и графичностью фотографий, дополняются зонгами, функцию которых выполняют текстовые куски, представленные в рифме и без.

„Тінь Риби“ наглядно, на слух и на образ показывает, как в рамках одного довольно компактного сборника может происходить сложно-сюжетная лирическая эволюция. Иначе говоря, архитектоникой тональных и семантических узоров убеждает, что эволюция — это дело вполне поэтичное.

Пентаптих „Наслідки звіриної мови“ і вірш „історії /не записані /не перечитані…“, размещенные в дебютной части книги, наталкивают на мысль о стилистике магических трансформаций, магических вербальных трансмиссий, в которой они выполнены. В этих формах постоянно происходят образные перевоплощения — слова и поворотов смысла, осколков реальности и фантазии, наплывов будничности и вероятной невозможности. Эта поэзия магических вероятностей вполне могла бы стать эстетической концепцией всего сборника, которая от начала и до конца прозвучала бы как неотон лирического мысле- и духоощущения. Однако вскоре Марьяна Савка поворачивает свою манеру и ритмотропику на более традиционную поэтическую стезю.

Это уже просматривается в стихотворении „Риба“ и продолжается стандарт-медитативными текстами „Як острівні комахи — чорно-смугасті бантики…“, „Дівчинко, світ перевернутий, наче клепсидра…“, „Боже я все ще дитина…“, „Благодатна Маріє…“. С яркого и неординарного дебюта поэтическая партия переходит в более спокойный миттельшпиль, в котором логика основных ходов преимущественно проверена и неоднократно апробирована. Ощущается перекликание с голосами Рымарука и Герасимьюка, выниривают из глубин сознания строки и темпоритм, образные метки и целые ряды, сказанные ими, в стихи с фоникой перекликаний понемногу вмешиваются знаки мужественности, этим стихам недостает мягко-ностальгической женственности, которой так полон стиль Марьяны Савки. Хотя, возможно, все это и задумано как поэтическая коммуникация.

Лирическая эволюция продолжается, и наступает очередь серии стихов со слайдами-миражами. Субъективно представляемыми и не менее субъективно представленными реалиями аккуратно расписаны тексты „Я восени зустріла лиса…“, „Серпневий лев вилежує боки…“, „Зроби наяду схожою на мене…“, которые представляются кадрами короткометражного мифопоэтического фильма. А он, по законам жанра, пропитан ощущением условности, оттенен штрих-пунктиром гиперреальности и обозначен флером сказочности, даже фантастичности. И все это переходит в миражность фабул-картинок и коллизий-рисунков, довольно элегантно контрастирующих со стихами, которыми завершается лирическое эволюционирование тембра и мотивов.

В эндшпиле книги звонко поблескивают интонации напряженно-драматического мелоса. Это еще одно тонально-смысловое и поэтикальное изменение, которым звучит сборник „Тінь Риби“. Это изменение проявилось в заключительных стихотворениях „Щось серед мене хоче моєї смерті…“, „Сон осінньої ночі (Я, здається, померла, і це не моя кімната…)“, „Я відчуваю спиною коли ти збираєшся впасти…“. Энергетика стихов ассоциируется с потоками горной реки, которая может смыть и смести на своем пути не только все встречное, но и саму рассказчицу. Выныривают чисто женские мотивы, представленные в отчаянно экспансивных, обостренных и чувственных ракурсах. Вселенная (то есть весь мир) замыкается на субъективно-лирическом „я“, трагедийно разомкнувшись в нем. Жизнь еще не завершена, однако запредельность как никогда близка, поскольку пронзает все естество, нутро, все чувства, ощущения и предчувствия.

Сборник «Тінь Риби» уплотнен сюжетикой лирической эволюционности, что придает ему композиционной гибкости и тонально-структурной разнородности. Лирическая эволюция состоялась — от неотона до почти традиции, от нехоженой дороги до интересной, но все же колеи.

Поэзия Марьяны Савки является благодатной почвой для наблюдений и рефлексий о генезисе художественной энигмы. В ее стихах — независимо от характера их ценностно-образного звучания — движения, влияния внешней реальности или внешнего происхождения с грациозной непринужденностью трансформируются в реальность внутреннюю. Иначе говоря, поэтическое чутье Марьяны Савки все многообразие проявлений и вторжений другой, объективируемой жизни переживает и толкует столь органично, что скрывается, исчезает, растворяется граница между внутренним и внешним. В этом, возможно, и заключен один из секретов экспрессивной энигматичности ее лирики.

По материалам он-лайн газети  ZN,UA